Том 6. Заклинательница змей - Страница 71

Любовь Николаевна вышла на круглую песочную дорожку перед открытою полянкою с большою круглою куртиною посредине и с бордюром из мелких, голубеньких, лиловых, розовых летников. Она села на скамью, прислонилась к ее нагнутой, тонкой спинке и затуманившимися глазами смотрела на легкие, по небу бегущие тучки, на ясную синеву неба, и казалось ей, что безмерно грустен этот день, еще такой ясный, но уже охваченный боязливым предчувствием заката. Ах, дни, умирающие навсегда! Печальная неудержимость времени!

Николай нелепо маячил пред матерью и напевал бессмысленные слова:

Сердце с перцем, эрцум, цум, цум, цум!

Любовь Николаевна смотрела на него внимательно и печально. Вот сын, которого она родила и воспитала! Тот, над которым почила святая любовь матери и ее неустанные заботы!

31

Николай вдруг придал лицу притворно-ласковое выражение, от чего стал еще противнее и страшнее, – жаба, вымазанная вареньем, – подошел к матери и, умильно глядя на нее, заговорил отвратительно сладким голосом:

– Мамочка, когда у любящего сына чего-нибудь необходимого не хватает, к кому же ему идти, как не к любящей матери?

Фальшиво и оскорбительно звучали эти слова. Может быть, сам того не замечая, он на слове «любящей» (матери) сделал какое-то неуловимо наглое ударение, так что в этом слове слышался гнусный намек.

Любовь Николаевна слегка покраснела. Почувствовала неприятное замирание в сердце. Спросила:

– Что тебе надобно? Ты хочешь опять просить денег?

Николай утвердительно кивнул головою. Любовь Николаевна говорила:

– Я не понимаю, Николай, – ты от отца получаешь так много!

– Большие деньги, подумаешь! – насмешливо воскликнул Николай. – Видишь ли, мама, ты этого не можешь понять, – дамы никогда не платят.

Любовь Николаевна поглядела на него с удивлением. Николай принялся объяснять:

– Ну, в ресторанах, за экипажи, цветы, на чай, ну там разные мелочи, – вообще, множество расходов, которых дамы не могут подсчитать, – ведь они же никогда ни за что не платят, – все мелочи, но в общем это составляет нечто. И весьма, скажу тебе, заметное в сумме. Притом же, странно мне было бы сквалыжничать! Я – не кто-нибудь. Я – Горелов. Так все на меня и смотрят. Того все от меня и ждут. И не могу же я!.. Имя, как ты хочешь, обязывает. Надеюсь, ты и сама понимаешь, что если носишь такое имя, то несешь и соответственные обязанности. По крайней мере, в порядочном обществе. Надеюсь, что это и тебе понятно!

Презрительное молчание матери раздражало его, и он продолжал на разные лады растолковывать все одно и то же. Как речь на чужом варварском языке звучало все это для Любови Николаевны. Как это грустно! Вот он, рожденный и воспитанный ею, провел с нею более двадцати лет, лучшую, самую чистую и впечатлительную пору своей жизни, и они словно говорят на разных языках!

Наконец она тихо и сдержанно сказала:

– Вот именно потому, что ты не кто-нибудь, как ты выражаешься, а Горелов, тебе и нет надобности швырять деньги направо и налево. Кому и что ты этим можешь доказать? Солидность фирмы известна всем. А если станут говорить про твою расточительность…

Николай, перебивая ее, закричал нахально:

– Ну, поехала! Все эти турусы на колесах я наизусть знаю.

Любовь Николаевна вздрогнула от этой неожиданной грубости. Сказала с упреком:

– Николай, ты очень странно выражаешься!

Николай спохватился, – в самом деле, надобно сначала попробовать, не приведет ли к цели ласковость. Он сказал, не слишком, впрочем, любезно:

– Извини, мама, но если бы ты знала мои дела, ты бы не удивлялась тому, что я несколько взволнован.

– Ты проигрался? – спросила Любовь Николаевна, бесцельно и тоскливо глядя перед собою.

За куртинами, жасминными кустами и песочною площадкою видна была боковая стена кирпичного, красного, большого дома. Красивая, но немного вычурная архитектура дома была сегодня неприятна Любови Николаевне. С Волги доносилось торопливое постукивание моторной лодки, и это было единственным звуком, нарушавшим теперь тишину здесь, в саду. Направо от цветника, вверх от Волги, тянулась липовая аллея. Любовь Николаевна вспомнила, что липы цветут, и ей показалось, что их пряный, нежный и волнующий аромат набегает на нее томными струями. Недалеко от нее на кусте сирени пестрая, верткая птица с красным брюшком и голубою шейкою закачала упругую ветку, осмотрелась и полетела, воровато и низко, за липы, в густой вишенник. Все эти разрозненно метнувшиеся в сознании черты развлекли Любовь Николаевну, и она очень невнимательно выслушала ответ от Николая.

32

– Проигрался? Нет. То есть да, – говорил Николай. – А, черт! Одним словом, мне не до выражений. Кажется, можно это понять и хоть иногда войти в мое положение. Одним словом, мама, мне очень нужны деньги, и я убедительно прошу тебя дать мне хоть рублей восемьсот, что ли. Без крайней необходимости я бы не стал беспокоить тебя. Собственно говоря, мне бы надо тысячу. Но я прошу только восемьсот.

Любовь Николаевна молчала. Николай говорил все громче, почти кричал:

– Мама, да ты, кажется, не слушаешь? На это ухо мы глухи? Проснись, пожалуйста! Пойми, я прошу у тебя всего восемьсот рублей. Ну, в крайнем случае, семьсот. Надеюсь, эта сумма тебя не разорит. А мне положительно до зарезу. Что называется, – вынь да положь.

Мечта поставила перед матерью иной дом, иную семью. Веселые глаза ласкового сына глянули в ее глаза так ясно, так живо, как наяву. Она тряхнула головою, отгоняя сладкое очарование мечты. Суровые подняла глаза на Николая и решительно сказала: